Экономические основы современного терроризма в цифровой сфере: уголовно-правовой аспект противодействия

На фоне современных цифровых трансформаций современная уголовно-правовая наука не успевает за темпами развития технологического прогресса и находится в состоянии перманентного системного кризиса. Так, М. А. Кауфман отмечает, что наука "варится в собственном соку" [1]. Кроме того, А. В. Наумов, описывая доктринальный системный кризис, подчеркивал, что "подавляющее большинство публикаций сводится к критике УК РФ, тогда как теоретическая разработка предмета, метода, системы и задач уголовного права остается на обочине" [2, с. 35].

Указанная проблема приобретает ключевое значение в контексте следующих выявленных исследованием современных тенденций: масштабная цифровизация преступности; модификация экономических основ современного терроризма (за счет активного использования децентрализованных крипто-валютных платформ, пришедшего на смену классических банковских инструментов); применение систем искусственного интеллекта при совершении преступлений.

По данным МВД России, за первое полугодие 2026 г. число киберпреступлений сократилось на 30% — до 252,9 тыс. (в 2025 г. составляло 371,4 тыс.), что, по мнению экспертов Минцифры, обусловлено реализацией разработанного ими комплекса превентивных мер «Антифрод 1.0». В основе данного проекта лежит реализация превентивных мер автоматизированной верификации операторами связи трафика, исключающего подменные номерные емкости. Дополнительным барьером для киберпреступников является введение нормативного закрепления права граждан на самозапрет финансовых операций.

По его данным исследователя В. Н. Воронина, в 2025 г. раскрываемость преступлений в сфере цифровых технологий составила 28,9 процентов, что значительно ниже средних показателей по другим категориям противоправных деяний. То есть превентивные технологические барьеры пока не решают фундаментальных проблем уголовно-правового преследования и раскрытия цифровых угроз [4, 5].

По мнению автора, общая криминологическая ситуация осложняется вступлением в силу Федерального закона от 4 августа 2026 г. № 282-ФЗ «О цифровых валютах и цифровых правах» (далее — Закон № 282-ФЗ) [1]. Данный закон существенно изменил правовой режим цифровых активов. При этом его влияние на уголовно-правовую сферу и квалификацию преступлений еще не осмыслено юридической наукой в полном объеме.

Противодействие финансированию терроризма традиционно рассматривается как элемент единой международной и национальной системы, направленной на противодействие отмыванию доходов, полученных преступным путем, финансированию терроризма и финансированию распространения оружия массового уничтожения (ПОД/ФТ). При этом выявление и блокирование финансовых потоков террористических структур осуществляется с помощью тех же правовых и технических механизмов финансового мониторинга, которые применяются для борьбы с легализацией любых преступных капиталов.

Е. А. Милосердова в монографическом исследовании государств БРИКС показывает, что противодействие финансированию терроризма обладает спецификой, требующей выделения в самостоятельную систему мер: криминализацию, профилактику и борьбу, направленную на выявление, пресечение и расследование. Тем не менее наука до сих пор не выработала целостной концепции экономических основ терроризма как самостоятельного объекта уголовно-правовой охраны — не просто финансирования в смысле ст. 205.1 УК РФ, а всей совокупности экономических механизмов, обеспечивающих функционирование террористических структур [7].

Анализ введения законодательных инициатив показывает, что Федеральный закон от 28 декабря 2024 г. № 522-ФЗ расширил понятийный аппарат антитеррористического законодательства, включив финансирование экстремистской деятельности и уточнив перечень преступлений террористической направленности [8].

Институциональное развитие контура ПОД/ФТ продолжилось с вступлением в силу Федерального закона от 15 декабря 2025 г. № 462-ФЗ, который расширил основания для замораживания активов лиц, вовлеченных в экстремистскую деятельность, и усовершенствовал процедуру приостановления операций по банковским счетам. Однако подобные регуляторные новеллы носят точечный характер, что не позволяет сформировать целостный межотраслевой механизм противодействия современным высокотехнологичным угрозам [9].

Серьезным вызовом для правоохранительной системы выступает использование криптовалют в целях финансирования террористической деятельности. Такие имманентные свойства криптоактивов, как анонимность (псевдонимность), децентрализация и трансграничный характер, превращают их в эффективный инструмент обхода традиционных институтов финансового мониторинга.

Данная тенденция находит отражение в следственно-судебной практике. Так, в рамках уголовного дела № 1-706/2021, рассмотренного Ленинским районным судом г. Краснодара, был установлен факт использования виртуальных активов для обеспечения деятельности террористической организации, что повлекло квалификацию содеянного по ст. 205.1 УК РФ.

Дополнительную сложность для правоприменителя представляет последующий оборот криминальных доходов. Долгое время в доктрине и практике дискутировался вопрос о том, образует ли конвертация полученной криптовалюты в фиатные деньги самостоятельный состав легализации (отмывания) денежных средств, поскольку суды неохотно признавали виртуальные токены предметом преступлений против государственной власти и общественной безопасности [10, с. 33]. Перелом наступил в 2025 г., когда Верховный Суд РФ впервые разрешил считать такую конвертацию легализацией (отмыванием) денежных средств, указав, что предметом легализации по ст. 174 и 174.1 УК РФ могут выступать «денежные средства, преобразованные из криптовалюты» [5].

С вступлением в силу Закона № 282-ФЗ цифровая валюта окончательно признана имуществом для всех отраслей законодательства — гражданского, налогового, исполнительного производства и уголовного процесса (ст. 2 Закона № 282-ФЗ; ФЗ № 283-ФЗ, синхронизировавший 16 смежных законов). Это позволяет распространить на крипто-активы механизмы ареста и конфискации в уголовном судопроизводстве, а также признавать их предметом хищения — что Пленум Верховного Суда РФ подтвердил 16 июня 2026 г., включив цифровую валюту в перечень предметов кражи, грабежа и разбоя [11].

По мнению автора, реализуемые шаги важны, но недостаточны. Ключевая проблема состоит в отсутствии концепции «экономической инфраструктуры терроризма» как системы легальных и нелегальных финансовых потоков, обеспечивающих террористическую деятельность. Так, ст. 205.1 УК РФ охватывает лишь финансирование в узком смысле (предоставление или сбор средств), но не адресует сложные многоуровневые схемы: использование крипто-миксеров, децентрализованных бирж, «серых» обменников, благотворительных фондов-прокси. Так, Е. А. Милосердова отмечает, что в декларациях БРИКС прямо указывается на необходимость противодействия использованию криптовалют в террористических целях, но соответствующие составы в УК РФ не конкретизированы. Закон № 282-ФЗ, хотя и создает лицензируемую инфраструктуру обращения цифровых валют, не содержит специальных норм о квалификации использования этой инфраструктуры для целей финансирования терроризма [7].

В этой связи требуется разработка уголовно-правовой модели «экономической инфраструктуры терроризма», включающей криминализацию создания и администрирования цифровых платформ, заведомо предназначенных для перевода средств террористическим организациям; конкретизацию понятия «финансирование» в ст. 205.1 УК РФ с учетом крипто-валютных транзакций; введение ответственности за использование ИИ для автоматизации сбора и распределения средств в интересах террористических структур.

Вступивший в силу 1 сентября 2026 г. (отдельные положения — с 1 июля и 1 сентября 2027 г.) Федеральный закон № 282-ФЗ, создает принципиально новую архитектуру регулирования цифровых активов в России. Можно выделить следующие ключевые изменения, имеющих прямое уголовно-правовое значение.

Так, произошло окончательное признание цифровой валюты имуществом. Ранее криптовалюта признавалась имуществом лишь фрагментарно: для целей банкротства (ст. 213.25 ФЗ № 127-ФЗ) [12], налогообложения (ст. 282.3 НК РФ) и антиотмывочного законодательства (ФЗ № 115-ФЗ) [13]. Конституционный Суд РФ в Постановлении от 20.01.2026 № 2-П [14] указал, что цифровая валюта обладает имущественным содержанием и может рассматриваться как «иное имущество» по смыслу ст. 128 ГК РФ. Закон № 282-ФЗ устраняет неопределенность: цифровая валюта — имущество для всех отраслей права. При этом в уголовно-процессуальном кодексе закреплен алгоритм ареста криптовалюты (ч. 7.1, 7.2 ст. 115 УПК РФ; ФЗ № 283-ФЗ) [15, 16].

Новый закон юридически закрепил создание лицензируемой инфраструктуры. Все сделки с цифровыми валютами резиденты обязаны совершать через подотчетных Банку России операторов: брокеров, доверительных управляющих и цифровые депозитарии. Прямые P2P‑сделки между резидентами внутри страны в соответствии с ч. 1 ст. 30, ст. 31 Закона № 282-ФЗ фактически выводятся в нелегальное поле, за исключением расчетов по внешнеторговым контрактам и распределения результатов майнинга [17].

Нормативно закреплен запрет использования криптовалюты как средства платежа внутри России с ограниченными исключениями: внешнеторговые договоры, майнинг, оплата комиссий внутри блокчейн-сетей, расчеты за ценные бумаги и иные цифровые валюты (ч. 6–7 ст. 1 Закона № 282-ФЗ).

В‑четвертых, сформирован правовой институт блокировок транзакций (ст. 21 Закона № 282-ФЗ). Соответствующая норма, вступающая в силу с 1 июля 2027 г., накладывает на кредитные организации императивную обязанность отказывать в проведении платежей в пользу «неуполномоченных получателей» — физических и юридических лиц, осуществляющих оборот цифровых валют без лицензии (разрешения) Банка России. Реестр таких субъектов формируется регулятором в рамках осуществления надзорных функций. Кроме того, блокировке подлежат трансграничные переводы денежных средств, содержащие идентификаторы (маркеры), указывающие на их связь с крипто-валютной деятельностью.

Еще одной ключевой новеллой стало установление правил контроля за использованием автономных цифровых кошельков. Законодательство не вводит запрет на хранение активов на личных счетах пользователей, однако существенно ограничивает возможности трансграничного вывода капитала и совершения операций вне регулируемого отечественного контура. Так, с 1 сентября 2027 г. операции физлиц на сумму свыше 100 тыс. руб. подлежат временной задержке (на 48 часов) для проверки по базе данных о переводах без добровольного согласия (ст. 45 Закона № 282-ФЗ). Дополнительно со 2 мая 2027 г. вводится обязанность резидентов отчитываться перед ФНС РФ о движении средств по иностранным крипто-кошелькам (ч. 2–3 ст. 12.1 ФЗ № 173-ФЗ).

Состоялось закрепление дифференцированной ответственности. В соответствии с положениями смежного Федерального закона № 283-ФЗ предусматривается введение ст. 15.50 КоАП России «административные штрафы» и статьи 171.7 УК России «незаконная организация обращения цифровой валюты» (с санкцией до 7 лет лишения свободы при особо крупном размере от 13,5 млн руб.). Данные нормы вступят в силу с 1 июля 2027 г. Одновременно криминализируется незаконный майнинг, повлекший крупный ущерб (от 3,5 млн руб.).

Несмотря на масштаб проводимой реформы, Федеральный закон «О цифровых валютах и цифровых правах» сохраняет ряд дефектов, порождающих неопределенность в следственно-судебной практике [6].

В числе недостатков следует отметить очевидный разрыв между гражданским и уголовно-правовым статусом "цифровой валюты". Признание ее имуществом при одновременном запрете использования в качестве средства платежа внутри страны порождает парадокс квалификации (противоправное изъятие токенов признается хищением, при этом их оборот в качестве эквивалента стоимости товаров образует состав правонарушения) [14].

Следующим аспектом является неразрешенная конкуренция кибер- и имущественных составов преступлений при несанкционированном завладении закрытым ключом доступа. В частности, существуют противоречия между позицией Пленума Верховного Суда РФ, ориентирующей на исключение ст. 272 УК РФ при отсутствии непосредственного взлома программного обеспечения серверов [11], и особенностями функционирования технического алгоритма работы крипто-валютных сетей. С точки зрения высшей судебной инстанции, если злоумышленник не взламывал программный код и не обходил систему защиты серверов, а просто завладел чужим паролем или закрытым ключом путем обмана, то состава компьютерного преступления по статье 272 УК РФ здесь нет, а имеет место лишь обычное хищение имущества. Однако в архитектуре блокчейна децентрализованная база данных функционирует иначе. У нее в принципе отсутствуют единые сервера. Любая транзакция, совершенная скомпрометированным ключом, мгновенно и необратимо перезаписывает информацию на множестве компьютеров по всей глобальной сети. Возникает правовой тупик, когда формального взлома программного обеспечения не произошло, но само действие по отправке криптовалюты технически привело к несанкционированной модификации компьютерных данных в распределенном реестре, что напрямую подпадает под признаки киберпреступления.

Наряду с этим, отсутствие юридически закрепленной отечественной методологии и признаваемых следствием официальных источников котировок для большинства токенов затрудняет проведение расчета ущерба, вынуждая правоприменителей опираться на вариативные экспертные заключения [4].

К числу оставшихся пробелов следует отнести неурегулированность смарт-контрактов. Так, упоминая алгоритмическое исполнение обязательств, новый закон не определяет правовую природу данных институтов [18]. На фоне отсутствия запретов на использование автоматически создаваемых программ, нет четкого понимания, как наказывать за преступления, совершенные с их помощью. Таким образом, остается открытым вопрос о том, признается ли автоматическое создание кода "деянием" в смысле уголовного закона, и кто подлежит ответственности, если уязвимость в коде использована для хищения или легализации.

Остаются неурегулированными сложности, связанные с субъективностью критериев блокировок транзакций. Так, обязанностью кредитных организаций является блокировка переводов в пользу "неуполномоченных получателей" на основе внутренних, зачастую произвольных комплаенс-процедур банков. Проблемой также выступает существующая временная "серая зона" (10 – месячный разрыв между вступлением в силу материальных запретов и процессуальных санкций по ст. 171.7 УК России), что исключает своевременное привлечение к ответственности лиц, организующих нелегальное обращение криптовалют в этот переходный период [16].

Сохраняются пробелы в процедуре принудительного исполнения. Так, императивный запрет внутренних P2P‑сделок не подкреплен техническими механизмами контроля, а банковский мониторинг фиатных переводов не позволяет идентифицировать прямую передачу активов между некастодиальными кошельками.

Попытка концептуального разрешения выявленных противоречий, равно как и иных смежных пробелов регулирования, предпринята в рамках настоящей работы. Сформулированный по результатам исследования комплекс теоретических положений и практических рекомендаций направлен на преодоление выявленных правоприменительных пробелов.

В целях минимизации межотраслевых коллизий, порожденных принятием Федерального закона от 4 августа 2026 г. № 282-ФЗ, автором предлагается к обсуждению концепция создания научно-теоретической модели, разграничивающей три правовых режима обращения цифровой валюты: легальный (осуществляемый исключительно в рамках верифицированной Банком России инфраструктуры), ограниченно легальный (подразумевающий хранение активов на личных кошельках при условии их декларирования) и противоправный.

Уголовно-правовое преследование в данном контексте должно выступать крайней мерой и связываться исключительно с третьим режимом при обязательном доказывании прямого умысла субъекта на обход установленных запретов. В этой связи обоснованной представляется исследовательская позиция, указывающая на «необходимость синхронизации предупредительных мер и уголовно-правовых барьеров для минимизации рисков использования теневого сегмента цифрового оборота в целях посягательства на общественную безопасность» [19].

Особого внимания требует модернизация подходов к квалификации хищений виртуальных активов, где главным критерием разграничения составов преступлений должен выступать способ завладения имуществом. Представляется целесообразным нормативно закрепить дифференцированный подход, согласно которому неправомерный доступ к средствам управления крипто-кошельком путем обмана или злоупотребления доверием, т.е. без технического вмешательства в информационную систему, надлежит квалифицировать по ст. 158 либо ст. 159 УК России. Использование вредоносных программ или взлом систем компьютерной защиты требует вменения совокупности преступлений, предусмотренных ст. 272 УК РФ и соответствующими нормами об имущественных посягательствах.

Для решения проблемы исчисления размера причиненного ущерба необходима нормативная фиксация межведомственной методологии оценки волатильных активов. Приоритетным источником котировок должны признаваться данные национальных лицензированных операторов. При их отсутствии возможно учитывать усредненные показатели крупнейших международных платформ на момент совершения деяния с автоматической конвертацией по курсу Банка России.

Трансформация преступности актуализировала необходимость нормативно-правового регулирования режима смарт-контрактов. Следует сформировать концепцию уголовной ответственности за использование автономных программных кодов как специфических средств совершения преступлений. При этом объективно определить критерии отнесения транзакций к категории "неуполномоченных получателей" в рамках диспозиции ст. 21 Закона № 282-ФЗ. Т.е. исключить субъективность внутрибанковского контроля за счет нормативного закрепления четких признаков подозрительных операций.

Резюмируя изложенное, следует отметить, что при высокой эффективности выявления новых технологических вызовов современная уголовно-правовая доктрина зачастую ограничивается фиксацией пробелов законодательства. Это наглядно иллюстрирует обоснованность суждений А. В. Наумова о сужении исследовательского поля до рамок поверхностного комментирования действующих правовых норм [2]. В сложившихся условиях уголовно-правовая наука должна перейти от пассивной фиксации пробелов к конструктивному моделированию опережающих межотраслевых институтов, поскольку в условиях тотальной цифровизации временной ресурс для формирования эффективного контура национальной безопасности объективно ограничен.