Криптовалюта в цифровых финансовых пирамидах: критерии квалификации

Введение

Криптовалюта сама по себе финансовой пирамидой не является. Мы исходим из иной посылки: цифровая валюта — это технологический, особый имущественный инструмент, который может обслуживать как правомерный оборот, так и преступное привлечение денежных средств. Отождествление этих явлений методологически неверно. В одном случае обычный рыночный риск, присущий привычному рынку ценных бумаг, начинает восприниматься как преступление; в другом — организатор противоправной схемы получает удобную возможность скрыть ее экономическую сущность за терминологией токеномии, майнинга, стейкинга или децентрализованных финансов.

Практический масштаб проблемы подтверждается данными Банка России: в 2025 г. регулятор выявил 3 562 субъекта с признаками финансовых пирамид, причем значительная часть таких проектов действовала в сети Интернет и принимала цифровую валюту. Эти сведения приведены Банком России в материалах «Противодействие нелегальной деятельности на финансовом рынке. Результаты за 2025 год». Показатели характеризуют превентивно выявленные признаки, а не число вступивших в силу обвинительных приговоров. Для уголовно-правового исследования принципиально иное: цифровая среда делает привычные пирамидальные механизмы быстрее, трансграничнее и технически сложнее для атрибуции, но не изменяет нормативные признаки составов преступлений.

Российские научные труды раскрывают как экономические основания устойчивости финансовых пирамид [1, с. 22–38], так и уголовно-правовые проблемы криптовалютных схем. М.М. Долгиева рассматривает ответственность за криптовалютные пирамиды [2, с. 63–68], А.Ю. Сердюк — признаки состава статьи 172.2 УК РФ [3, с. 17–20], З.Г. Алиев, В.А. Швырёва и А.В. Разин — криптовалюту как предмет мошенничества и проблемы доказывания [4, с. 2–7]. Правовую природу криптовалюты и меры противодействия соответствующим пирамидам исследуют Р.М. Янковский [5, с. 43–77] и С.В. Мурадян [6, с. 93–104].

Зарубежные работы преимущественно сосредоточены на технической архитектуре злоупотреблений. Исследованы понци-механизмы в Ethereum [7, p. 259–277], экосистема Bitcoin Ponzi [8, p. 101–112] и типология криптовалютных мошеннических практик [9, p. 148353–148373]. Pump‑and-dump анализируется в работах A. Dhawan и T.J. Putniņš [10, p. 935–975], J.T. Hamrick и соавторов [11], J. Kamps и B. Kleinberg [12], а технические признаки scam-токенов и rug pull — в исследованиях P. Xia и соавторов [13], B. Mazorra, V. Adan и V. Daza [14], M.H. Nguyen и соавторов [15]. Однако технический индикатор сам по себе не определяет уголовно-правовую квалификацию.

Цель и задачи исследования

Цель работы — объединить анализ движения стоимости, содержания публичных обещаний и цифровых доказательств в последовательный алгоритм разграничения финансовой пирамиды, мошенничества, манипулятивной торговли и законного высокорискового проекта. Для достижения цели поставлены задачи: определить юридически значимые признаки экономической и коммуникационной моделей цифровой схемы; соотнести их с признаками статей 159, 172.2 и 185.3 УК РФ; сформировать доказательственный контур, связывающий цифровые действия с конкретным лицом и умыслом; апробировать предложенный алгоритм на контрастных материалах российской и зарубежной практики. Рабочая гипотеза состоит в том, что квалификация должна определяться фактической моделью движения стоимости, способом формирования ожиданий участников и доказанным содержанием умысла, а не названием цифрового продукта.

Методы

Нормативный массив исследован по состоянию на 18 сентября 2026 г. В него включены Федеральный закон от 4 августа 2026 г. № 282-ФЗ «О цифровых валютах и цифровых правах», Федеральный закон от 4 августа 2026 г. № 283-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации и признании утратившими силу законодательных актов (отдельных положений законодательных актов) Российской Федерации», уголовное и административное законодательство, законодательство о противодействии манипулированию рынком, рекламе и легализации преступных доходов, а также Федеральный закон от 20 февраля 2026 г. № 38-ФЗ, изменивший уголовное и уголовно-процессуальное регулирование цифровой валюты. Учтены Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 20 января 2026 г. № 2-П, Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 30 ноября 2017 г. № 48 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате» и материалы Банка России.

Формально-юридический метод мы использовали для сопоставления признаков статей 159, 172.2 и 185.3 УК РФ и смежных административных составов. Системный анализ позволил соотнести эти нормы с новым режимом цифровой валюты. Функциональный подход мы использовали для установления фактического назначения операции, не ограничиваясь ее техническим наименованием, также экономико-правовой анализ был сосредоточен на источнике дохода участника и устойчивости самой модели.

Постановка исследовательской проблемы, анализ нормативного материала, интерпретация источников, научные выводы и ответственность за содержание статьи принадлежат авторам.

Результаты

С 1 сентября 2026 г. базовый специальный режим цифровой валюты задает Федеральный закон № 282-ФЗ. Законодатель отделяет цифровую валюту от цифровых финансовых активов и допускает ее обращение в установленных законом пределах. Для уголовно-правовой квалификации это имеет прямое практическое значение: наличие криптовалютного адреса, факт обмена или высокая волатильность не свидетельствуют сами по себе о пирамидальной природе проекта. Мы полагаем, что отправной точкой должен оставаться способ привлечения и последующего перераспределения имущественной стоимости.

Статья 172.2 УК РФ связывает финансовую пирамиду с привлечением денежных средств или иного имущества, когда выгода ранее привлеченным лицам предоставляется за счет последующих участников при отсутствии сопоставимой законной деятельности. Цифровая валюта может выступать «иным имуществом», вкладом и средством выплаты. Смарт-контракт меняет технику исполнения, но не источник дохода: программное перераспределение новых поступлений между прежними участниками не выводит схему за пределы статьи 172.2 УК РФ.

Rug pull имеет иную конструкцию: создатель токена может контролировать выпуск, функции контракта или ликвидность, а затем вывести ликвидность, увеличить эмиссию либо ограничить продажу. Технические признаки таких практик описаны в исследованиях [13–15], однако для уголовно-правового вывода необходимы данные о моменте возникновения умысла, сообщениях участникам, фактическом контроле и направлении полученной стоимости. Если намерение обратить имущество в пользу виновного существовало при привлечении средств и реализовывалось посредством обмана или злоупотребления доверием, проверке подлежит статья 159 УК РФ. Падение цены или неудача проекта сами по себе такого умысла не доказывают.

Pump‑and-dump также не тождествен финансовой пирамиде. Организатор обычно заранее приобретает низколиквидный актив, создает искусственный ажиотаж координированными сообщениями и сделками, а затем продает позицию вошедшим на пике покупателям; повторяемость таких аномалий подтверждается эмпирическими исследованиями [10–12]. При отсутствии выплат прежним участникам за счет последующих не возникает ключевой признак статьи 172.2 УК РФ. Возможность применения статьи 185.3 УК РФ требует отдельной проверки предмета и способа манипулирования по Федеральному закону № 224-ФЗ, особенно для операций вне российского организованного рынка.

Научная новизна нашего исследования состоит в объединении известных признаков в единую последовательность проверки, не подменяющую действующие составы. Сначала устанавливается экономика схемы, затем содержание коммуникации с участниками и, наконец, доказательственная связь цифровых действий с конкретным лицом и умыслом.

Таблица 1. Трехэтапный функциональный тест квалификации

 

Источник: составлено авторами.

Первый этап предполагает реконструкцию входящих и исходящих потоков и отделение внешнего экономического дохода от поступлений новых участников. Второй восстанавливает информационную среду: гарантии доходности, сведения о продукте, раскрытие контроля и оплачиваемого продвижения. Третий персонализирует цифровой след. Кластер адресов, сходство кода или включение проекта в риск-список не указывают на конкретного обвиняемого без доказательств контроля, осведомленности, совершенных действий и полученной выгоды.

Этапы образуют цепочку взаимной проверки. Экономическая модель выявляет источник выплат, коммуникационная — способ его представления участникам, доказательственная — связь цифровых действий с конкретным лицом. Если движение стоимости допускает несколько интерпретаций, окончательная квалификация преждевременна до установления контроля над адресами, содержания договоренностей и роли участника: наблюдаемость операции в реестре не раскрывает ее юридического основания.

Проверка на контрастных материалах показала, что последовательность этапов меняет не саму норму, а качество постановки квалификационного вопроса. В российском уголовном материале сообщение Прокуратуры Республики Дагестан от 15 апреля 2026 г. описывает виртуальную финансовую пирамиду, выплаты по которой производились исключительно за счет новых вкладчиков; одновременно сообщается об осуждении по мошенничеству и организации финансовой пирамиды. В материалах Министерства юстиции США по делу United States v. Vladimir Okhotnikov et al. (Court Docket No. 23-cr-57) по версии обвинения смарт-контракты Forsage автоматически перераспределяли поступления новых участников, а публичное продвижение не соответствовало фактическому устройству схемы. Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 20 января 2026 г. № 2-П о споре, связанном с передачей 1000 USDT, напротив, демонстрирует границу: невозврат цифрового актива и проблема судебной защиты не заменяют установления источника выплат и первоначального обмана.

Таблица 2. Пилотное применение функционального теста

Источник: составлено авторами.

Технические исследования подтверждают необходимость такого разграничения и одновременно пределы своей доказательственной силы. При pump‑and-dump ценовые и объемные аномалии указывают на необычную активность [12], а при rug pull концентрация ликвидности и функции контракта позволяют выявить риск [14; 15]. Однако эти признаки не устанавливают личность, содержание сообщений и умысел. Поэтому алгоритмический сигнал может служить основанием для углубленной проверки, приобретая юридическое значение лишь в совокупности с данными об источнике стоимости, коммуникациях и контроле над активами.

Предлагаемый тест не подменяет квалификацию и не превращает риск-индикаторы в презумпцию виновности. Его результатом может быть и вывод о недостаточности данных: отсутствие сведений об источнике выплат, обещаниях или принадлежности ключей препятствует обоснованному разграничению финансовой пирамиды, мошенничества, рыночной манипуляции и гражданско-правового спора. Тест задает порядок проверки обстоятельств, а не дополнительное основание ответственности.

Обсуждение

Полученные результаты позволяют разграничить три уровня анализа: экономический — источник выплат и наличие сопоставимой законной деятельности; коммуникативный — сведения и ожидания, сформированные у участника; персональный — контроль адресов, ключей, ликвидности и публичных сообщений. Подмена этих уровней создает риск квалификационной ошибки. Высокая доходность, концентрация токенов или резкое падение цены могут быть риск-индикаторами, но не заменяют признаки статей 159 и 172.2 УК РФ.

Практическое значение предложенного алгоритма особенно проявляется в ситуациях, когда цифровой проект сочетает признаки нескольких моделей. Например, наличие реферального вознаграждения еще не свидетельствует о финансовой пирамиде, если выплаты обеспечиваются самостоятельной хозяйственной деятельностью, сопоставимой с объемом привлечения. Аналогично централизованный контроль над смарт-контрактом или пулом ликвидности повышает риск злоупотребления, но сам по себе не доказывает первоначальный обман. Для квалификации требуется сопоставить хронологию привлечения средств, момент возникновения и изменения публичных обещаний, фактическое направление активов и действия лиц, контролировавших ключи и код. Такое сопоставление позволяет исключить две симметричные ошибки: криминализацию обычного инвестиционного риска и, напротив, маскировку перераспределительной либо мошеннической модели технической терминологией. В процессуальном плане это означает, что вывод о составе преступления должен опираться не на отдельный on‑chain индикатор, а на согласованную совокупность цифровых, документальных и коммуникативных данных. При противоречии между ними приоритет не может заранее отдаваться ни одному виду доказательств: требуется установить происхождение каждого сведения, способ его получения и связь с конкретным лицом.

Соотношение статей 159 и 172.2 УК РФ определяется механизмом посягательства. Для финансовой пирамиды ключевым является перераспределение имущества последующих участников в пользу ранее привлеченных при отсутствии сопоставимой деятельности; для мошенничества — завладение имуществом посредством обмана или злоупотребления доверием. При пересечении механизмов необходимо индивидуализировать потерпевших, эпизоды, содержание обмана и направление активов, а затем решать вопрос о конкуренции или совокупности норм. Само использование криптовалюты основанием для механического совмещения составов не является.

Административные составы также нельзя смешивать. Часть 1 статьи 14.62 КоАП РФ охватывает организацию либо осуществление соответствующей перераспределительной деятельности при отсутствии уголовно наказуемого деяния; часть 2 — ее публичное продвижение. Статья 14.56.1 КоАП РФ имеет иной предмет и связана с незаконным привлечением инвестиций, включая требования Федерального закона от 5 марта 1999 г. № 46-ФЗ «О защите прав и законных интересов инвесторов на рынке ценных бумаг». Поэтому публичная реклама, само привлечение имущества и пирамидальный механизм должны проверяться раздельно.

Особое значение имеет доказательственный контур. On‑chain данные позволяют установить хэш транзакции, номер блока, адреса, параметры вызова смарт-контракта, состояние пула ликвидности, эмиссию и перемещение токенов. Они надежно фиксируют цифровое событие, но не раскрывают его правовое основание и не тождественны личности. Off‑chain слой — договоры, white paper, рекламные кабинеты, переписка, записи трансляций, сведения KYC, журналы входа, устройства, банковские и бухгалтерские документы — чаще раскрывает содержание обещаний, контроль над ключами и распределение ролей. Риск-индикаторы FATF, сформулированные в докладе Virtual Assets Red Flag Indicators of Money Laundering and Terrorist Financing (2020), могут направлять проверку, но не заменяют установления состава конкретного деяния.

Процессуальная реформа 2026 г. требует точного разграничения процедур. Особенности наложения ареста на цифровую валюту закреплены в частях 7.1 и 7.2 статьи 115 УПК РФ, тогда как статья 164.2 УПК РФ регулирует ее изъятие при производстве следственных действий и предусматривает участие специалиста. Сохранность актива при этом не равна сохранности доказательственной информации: отдельно должны фиксироваться состояние устройства, идентификаторы кошельков, исходные транзакционные данные, примененная методика и действия должностного лица после получения доступа.

Предупредительный список Банка России выполняет профилактическую, а не обвинительную функцию. Попадание проекта в список компаний с выявленными признаками нелегальной деятельности на финансовом рынке способно обосновать углубленную проверку и предусмотренные законом превентивные меры, однако в уголовном процессе оно должно оцениваться вместе с первичными данными. Тот же принцип действует для коммерческой блокчейн-аналитики: кластеризация адресов является вероятностным выводом и требует подтверждения KYC, устройствами, журналами доступа, подписанными транзакциями либо иными источниками.

Антиманипуляционный режим требует согласования Федерального закона № 224-ФЗ и статьи 185.3 УК РФ с новым режимом цифровых валют. При этом следует различать манипулирование финансовым инструментом, связанным с цифровой валютой, и воздействие на спотовую цену самой цифровой валюты. Для операций вне российского организованного рынка необходимы четкие критерии охватываемого рынка, искусственного характера воздействия и уголовно значимого результата, чтобы не распространить запрет на обычную волатильную торговлю.

Второе направление касается раскрытия информации в регулируемом контуре. Нам представляется обоснованным закрепление проверяемых сведений о бенефициарном контроле, распределении и графике разблокировки токенов, административных полномочиях в смарт-контракте, условиях блокировки и вывода ликвидности, связанных адресах, оплачиваемом продвижении и конфликте интересов. При этом предел обязанности должен быть очерчен законом: она допустима лишь там, где соответствующее публичное сообщение разрешено действующим регулированием, и не может превращаться в способ обхода запрета рекламы конкретной цифровой валюты.

Для органов расследования, специалистов и экспертов целесообразна единая методика исследования цифровых схем: идентификация актива, сохранение исходных данных, реконструкция потоков, атрибуция адресов, анализ кода и коммуникаций, после чего — юридическая квалификация. Исследование должно раскрывать исходные данные, допущения, степень неопределенности и воспроизводимость результата. Технические обозначения «scam», «Ponzi» или «risk address» остаются аналитическими характеристиками, а не юридическими выводами.

Создание самостоятельного общего состава «криптовалютного мошенничества» нам представляется преждевременным. Статьи 159 и 172.2 УК РФ технологически нейтральны и при корректном установлении фактических обстоятельств охватывают значительную часть рассматриваемых деяний. Мы видим более обоснованный путь в точной настройке отраслевого регулирования, доказательственных процедур и антиманипуляционных правил. Специальная криминализация оправданна лишь в том случае, если выявлен конкретный нормативный пробел, который нельзя устранить толкованием действующей нормы либо средствами регуляторного законодательства.

Заключение

Исследование подтверждает, что цифровая валюта не образует самостоятельной разновидности финансовой пирамиды: квалификацию определяют источник выплат и способ привлечения имущественной стоимости, а не технологическая форма актива. Статья 172.2 УК РФ требует установить перераспределение имущества последующих участников в пользу ранее привлеченных при отсутствии сопоставимой законной деятельности; токен и смарт-контракт лишь обеспечивают технику исполнения. Rug pull требует самостоятельной проверки признаков мошенничества и момента возникновения умысла, а pump‑and-dump — отдельной оценки условий применимости антиманипуляционного регулирования. Пилотная апробация показала методическую пригодность трехэтапного теста: последовательная проверка экономической модели, коммуникаций и доказательственного контура препятствует подмене юридического вывода отдельным техническим признаком. Дальнейшее развитие регулирования целесообразно связывать с уточнением правил манипулирования рынком, раскрытием контроля в регулируемом контуре и воспроизводимыми процедурами фиксации цифровых доказательств; перспективным направлением остается апробация теста на расширенном массиве вступивших в силу судебных актов.