Дискредитация вооруженных сил Российской Федерации как правовая категория: проблемы доктринального осмысления и законодательной регламентации

Проведение специальной военной операции в 2022 году стало катализатором существенных изменений, как во внешней, так и во внутренней социально-политической жизни современного российского общества [12, с. 2–6]. В условиях военно-политического и информационного противостояния особую значимость приобрели вопросы правовой охраны авторитета Вооруженных Сил Российской Федерации [10, с. 159–163]. В этой связи в целях противодействия распространению информации, способной причинить ущерб национальной безопасности, в апреле 2022 года в Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях и Уголовный кодекс Российской Федерации были введены нормы, предусматривающие ответственность за публичную дискредитацию использования Вооруженных Сил РФ [11, с. 59–61]. Однако, необходимо отметить, что вместе с тем оперативное реагирование законодателя обусловило возникновение ряда доктринальных и правоприменительных проблем, связанных с оценочным характером категории «дискредитация» и сложностью ее квалификации [6].

Настоящая статья посвящена комплексному анализу дискредитации Вооруженных Сил Российской Федерации как правовой категории, выявлению проблем ее доктринального осмысления и законодательной регламентации, а также поиску путей их разрешения и базируется на совокупности общенаучных и частно-научных методов познания, что обусловлено комплексным характером анализируемой правовой категории и необходимостью охвата как нормативных, так и правоприменительных аспектов. В основе работы лежит диалектический метод, позволивший рассмотреть дискредитацию Вооруженных Сил РФ как динамичное правовое явление, развивающееся под влиянием социально-политических изменений и нуждающееся в постоянном доктринальном переосмыслении. В качестве же основных принципов исследования выступали объективность, системность, историзм и принцип баланса.

Как мы уже упомянули выше, категория «дискредитация» до недавнего времени не имела устоявшегося легального определения, в доктрине под ней, как правило, понимается подрыв доверия, умаление авторитета либо отрицательная трансформация общественного восприятия соответствующего объекта. И именно это смысловое наполнение положено в основу законодательных конструкций, предусматривающих ответственность за публичные действия, направленные на дискредитацию использования Вооруженных Сил Российской Федерации [3]. В Кодексе Российской Федерации об административных правонарушениях закреплена специальная норма — ст. 20.3.3, введенная федеральным законодателем весной 2022 года, которая устанавливает административную ответственность за публичные действия, направленные на дискредитацию использования Вооруженных Сил России в целях защиты интересов Российской Федерации и ее граждан, поддержания международного мира и безопасности, а также при исполнении государственными органами своих полномочий [1]. Уголовным кодексом за аналогичные по характеру деяния предусмотрена ст. 280.3 УК РФ, введенная одновременно с административной нормой [2], согласно которой уголовная ответственность наступает при условии повторного совершения публичных действий, направленных на дискредитацию использования Вооруженных Сил РФ, после привлечения лица к административной ответственности. Квалифицированный же состав, предусмотренный частью второй ст. 280.3 УК РФ, устанавливает повышенную ответственность за те же действия, если они совершены с использованием средств массовой информации либо информационно-телекоммуникационных сетей, включая сеть «Интернет» [2]. То есть мы видим, что повторность выступает здесь ключевым признаком, разграничивающим административную и уголовную ответственность, тогда как способ совершения деяния имеет значение лишь для квалифицированного состава. В тоже время одним из наиболее дискуссионных вопросов в российской науке остается отсутствие четких критериев, позволяющих разграничить допустимую критику и противоправную дискредитацию [4]. Проблема усугубляется еще тем, что многие высказывания носят оценочный характер, а их квалификация зависит от контекста, формы выражения и восприятия правоприменителя. В этой связи Конституционный Суд Российской Федерации неоднократно указывал, что свобода слова и выражения мнения не носит абсолютного характера и не может использоваться во вред конституционно значимым ценностям [9]. В Определении от 20 июля 2023 г. № 2113-О Суд подтвердил, что ст. 20.3.3 КоАП РФ направлена на охрану общественного доверия к Вооруженным Силам РФ и не исключает возможности критического обсуждения их деятельности, если такое обсуждение не приобретает форму публичных действий, объективно направленных на дискредитацию [3].

Нельзя обойти вниманием и разграничение рассматриваемых составов со ст. 207.3 УК РФ, поскольку если распространяются заведомо ложные сведения об использовании Вооруженных Сил РФ, приоритет должна иметь квалификация по специальной норме о распространении ложной информации, если же речь идет об оценочных суждениях, призывах или иных публичных действиях, подрывающих доверие к армии, вопрос подлежит решению в рамках ст. 20.3.3 КоАП РФ либо ст. 280.3 УК РФ при наличии предусмотренных законом условий [4].

Хочется отметить, что в научной литературе обоснованно высказывается мнение о необходимости дальнейшей законодательной конкретизации категории «дискредитация», уточнения объективных признаков состава и выработки единообразных критериев квалификации [8, с. 136–140]. Поэтому нам представляется, что дальнейшее совершенствование законодательства должно идти не по пути расширения репрессивных механизмов, а по пути повышения определенности правовых норм и качества их толкования [7]. На наш взгляд, основная проблема рассматриваемых составов заключается не только в отсутствии легального определения понятия «дискредитация», но и в том, что законодатель закрепляет его через оценочную конструкцию, не позволяющую с достаточной определенностью отделить допустимую критику от противоправного поведения. В результате чего пределы ответственности во многом определяются не самим текстом нормы, а подходом правоприменителя к оценке контекста, формы высказывания и предполагаемой цели лица и именно это делает исследуемую сферу особенно чувствительной с точки зрения соблюдения принципа правовой определенности.

Анализируя изложенное можно придти к выводам, что ст. 20.3.3 КоАП РФ и ст. 280.3 УК РФ нуждаются в более четком разграничении по признакам состава, поскольку в действующей редакции ст. 280.3 УК РФ уголовная ответственность наступает не за использование сети Интернет как таковое, а при наличии повторности совершения деяния после привлечения к административной ответственности, но также при совершении действий с использованием средств массовой информации либо информационно-телекоммуникационных сетей, именно повторность выступает здесь ключевым критерием перехода от административной к уголовной ответственности, тогда как способ распространения информации имеет значение для квалифицированного состава, но не заменяет основной конструктивный признак. Разграничение же дискредитации и смежных составов, прежде всего предусмотренных ст. 207.3 УК РФ, должно строиться на характере распространяемых сведений, ведь если речь идет о заведомо ложной информации, приоритет должен отдаваться квалификации по специальной норме о распространении ложных сведений. В тоже время если же деяние выражается в оценочных суждениях, воззваниях или иных публичных действиях, подрывающих доверие к использованию Вооруженных Сил, то вопрос должен решаться в рамках ст. 20.3.3 КоАП РФ либо же ст. 280.3 УК РФ при наличии предусмотренных законом условий.

Таким образом, резюмируя вышеизложенное, считаем необходимым: во‑первых, уточнить законодательные формулировки, исключив из них чрезмерно расплывчатые оценочные конструкции; во‑вторых, выработать более единообразные критерии разграничения допустимой критики и противоправной дискредитации; в‑третьих, ориентировать правоприменителя на анализ не только формы высказывания, но и его содержания, адресата, контекста и фактических последствий. При этом наиболее рациональным направлением развития правового регулирования представляется не расширение репрессивных механизмов, а повышение определенности нормы и качества ее толкования.